Н.В. Латова, аспирантка ИС РАН

Ю.В. Латов, к.э.н., доцент ТФ ЮИ МВД РФ

РОССИЙСКАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ

НА МИРОВОМ ФОНЕ

 (Общественные науки и современность. 2001. №4)

Современная Россия находится в состоянии трудного поиска своей собственной модели экономического развития. Практический выбор того или иного варианта экономического регулирования из огромного спектра потенциально возможных решений определяется, в первую очередь, хозяйственной культурой данной страны, ее национальной экономической ментальности.

Социометрическая характеристика экономической ментальности россиян

Как измерить «душу России»? При рассмотрении России и русских исторически сосуществуют два подхода: “мифологический”, полемический, с вольными допущениями, сконцентрированный на “загадках русской души” и “особом пути” России[1] и научный, этносоциологический, основанный на анализе измеряемых явлений (демографических, трудовых, культурных, политических и других особенностей этноса)[2].  К сожалению, именно первый подход преобладает в историко-философской и идеологической полемике, превращаясь в инструмент политической борьбы. В массовом сознании, как правило, также побеждает “миф”, ибо на его основе строятся и социализация, и пропаганда средств массовой информации, и государственная идеология. Этой ситуации во многом способствовал тот факт, что в научной методологии в течение долгого времени отсутствовал компаративистский подход — не было корректного сопоставления российской ментальности с иными типами ментальности в единой системе координат.

Такая ситуация сохранялась вплоть до 1990-ых гг. В этот период появляются публикации о результатах первых, еще очень робких и «сырых» попыток эмпирических исследований, затрагивающих этнопсихологическую проблематику. «Русские (Этносоциологические очерки)» и «Советский простой человек» [Русские (этносоциологические очерки). 1992; Советский простой человек. 1993] оказались монографиями в целом очень слабыми, и с теоретической, и с методологической точки зрения. Общее впечатление от этих работ, увы, негативное – налицо поверхностная констатация фактов (подтверждаемая, правда, в большинстве случаев цифрами) без их концептуального осмысления. К тому же обе монографии вышли в свет с таким большим временным разрывом между сбором данных и их публикацией, что, учитывая темпы изменений, нахлынувших на постперестроечную Россию, они морально устарели еще до своего рождения. И только с появлением работ В. С. Агеева, З. В. Сикевич, П. Шихирева,  М. В. Грачева,  А. Наумова и ряда других изучение российского национального характера приобретает западную методологию^[3], становится все более и более научным и доказуемым.

На изучение российской экономической ментальности большое влияние оказали зарубежные исследования.

Развитие эмпирических исследований по российской ментальности во многом инициировано классическими трудами Герта Хофстеда [Hofstede G.,1980]. В 1970-1980-х годах степень выраженности различных культурных характеристик была измерена этим голландским ученым в ставшем классическим исследовании, посвященном изучению различий национальных культур 40 стран современного мира^[4]. Несколько позже список исследуемых стран был им расширен до 70, включив и Россию^[5]. Будучи всеми признанной и классической, методология Г. Хофстеда постоянно привлекает к себе внимание со стороны ученых разных стран, использующих ее в качестве базовой для изучения ментальности граждан своей страны. По этому же пути пошел российский социолог А. Наумов, поставивший своей целью развитие взглядов и идей Г. Хофстеда, с одной стороны, и привлечение в качестве иллюстрации результатов конкретного эмпирического исследования, проведенного по методике Г. Хофстеда, – с другой [Наумов А., 1996].

В середине 1990-х гг. происходит, наконец, изменение статуса России: постепенно из пассивного объекта исследования она превращается в полноправного участника международных исследовательских проектов. Яркое тому свидетельство – проект GLOBE («Исследовательская программа по изучению глобального лидерства и эффективности организационного поведения») [Грачев М., 1999]. Вместе с этим проектом появляется и возможность непредвзятого подхода к изучению российской экономической ментальности, а также ее вписанности в окружающий мир.

Рассмотрим, каковы результаты проводившихся в России социометрических исследований специфики национальной экономической ментальности.

От традиционной ориентации – к рыночной. Первая (и пока единственная) попытка каким-то образом непосредственно измерить тяготение России к традиционной или рыночной хозяйственной ментальности (в рамках изучения точки зрения на «правильное», нормативное поведение) была предпринята З.В. Сикевич в исследовании «Советский менталитет в русском сознании»[6]. В качестве исходного материала использовались русские народные пословицы, сгруппированные попарно (так чтобы получалась номинальная шкала измерения признака) по нескольким ключевым направлениям: активность/пассивность, рачительность/надежда на удачу, «рыночное» поведение/традиционное поведение и некоторые другие. Остановимся на тех антиномиях, которые описывают установки, принципиально значимые для развития рыночного хозяйства (Табл. 1).

З.В. Сикевич приходит к выводу об отсутствии у русского респондента установок на рыночную экономическую ментальность, даже несмотря на ярко выраженную ориентацию на активность. На самом деле, как нетрудно самостоятельно убедиться по приведенным данным, ситуация обстоит абсолютно не так, как считает З. В. Сикевич. Преобладание активности и рачительности (и весьма существенное) явно говорит в пользу готовности россиян к вхождению в рынок. Что же касается мнимого преобладания традиционного поведения в противовес «рыночному», то следует обратить особое внимание на иллюстрирующие их пословицы. По какой-то причине З. В. Сикевич соотнесла «рыночное» поведение с тем, что у нас воспринимается как откровенная беспринципность, эгоизм и двурушничество (обратим внимание хотя бы на пословицу «не пойман – не вор»). Это отчасти соответствует тому стереотипу массового сознания, которому, однако, не должен следовать солидный исследователь. Естественно, что когда социолог закладывает в исследовательскую программу тождественность рыночных ценностей и аморализма, то полученный результат искажает реальную картину.

На наш взгляд, можно сделать вывод, что современная российская экономическая ментальность все же имеет определенную «рыночную предрасположенность». Ядро этой ментальности – активность и рачительность – достаточно благоприятная почва для дальнейшего продвижения к рынку. В то же время данные по соотношению «рыночного» поведения с традиционным поведением говорят о ярко выраженной специфике русской экономической ментальности, даже если мы соглашаемся признать ее в целом рыночной.

Таблица 1

Ценности «русской души»

сквозь призму народного фольклора, по З.В. Сикевич

Составлено по: Сикевич З. В., 1996. С. 100 – 105.

        Проанализированные З.В. Сикевич ценности образуют, по нашему мнению, институциональное ядро, которое определяет, к какой социально-эконо-мической системе (рыночной или не-рыночной) предрасположено данное общество.

       Определив «рыночную предрасположенность» России, попробуем теперь выяснить, к какой именно модели рыночного хозяйства она тяготеет. Для этого на основе данных Г. Хофстейда и его последователей оценим степень выраженности некоторых характеристик в сравнении с другими странами с рыночной системой хозяйства. Видимо, для России будет наиболее органична модель рыночного хозяйства именно тех стран, чьи характеристики окажутся наиболее близкими к характеристикам российской ментальности.

        Между коллективизмом и индивидуализмом. С давних пор дихотомия «коллективизм – индивидуализм» (соотношение роли индивида в противовес роли группы/коллектива) считается одной из главных характеристик хозяйственно-культурной вариативности. Индивидуалистической может быть названа культура, в которой индивидуальные цели ее членов не менее, если не более важны, чем групповые, а связи между отдельными личностями не обременены сильными обязательствами действовать совместно. Коллективистская культура, наоборот, характеризуется тем, что в ней групповые цели превалируют над индивидуальными, люди проявляют изначальную заинтересованность в крепко связанных и сплоченных группах. Еще мыслители XIX в. указывали, что для русской культуры типична приверженность к коллективизму, чем она коренным образом отличается от приверженных к индивидуализму культур Западной Европы и США. Насколько, однако, это априорное убеждение соответствует результатам практических социологических исследований?

         В работах Г. Хофстеда интересующий нас показатель назван «IDV» (Individualism) – «самость», индивидуализм, противоположность высокой роли группы/коллектива. Чтобы использовать хофстедовскую методологию для понимания специфики российской ментальности, А. Наумовым в период с октября 1995 г. по июнь 1996 г. были опрошены граждане России с незаконченным и законченным высшим образованием из числа студентов и слушателей Школ бизнеса, преподавателей и специалистов, администраторов и бизнесменов[7]. В целях проведения сравнительного анализа А. Наумов применил те же математические процедуры, что и у Г. Хофстеда, в результате чего получил показатели по шкале со стобальной разметкой (0 баллов – отсутствие признака, 100 баллов – максимальное проявление признака), аналогичной той, что использовалась в работах Г. Хофстеда.

       Обобщенная информация о конкретных результатах социологических исследований Г. Хофстеда и А. Наумова показана в таблице оценок индекса российской национальной культуры по показателю IDV (Табл. 2).

Таблица 2

Оценки индекса российской культуры

по степени развития индивидуализма, по методике Г. Хофстеда

Составлено по: Hofstede G., 1980. P. 315; Наумов А., 1996. С. 99.

Показатель «индивидуализм – коллективизм» фигурирует также и в материалах проекта GLOBE. В ходе обследования, проведенного в 1995 – 1996 гг., были получены результаты и по России[8], сравнимые с данными по другим 52 странам[9] (Табл. 3). Под выражением «организация “как должно быть”» подразумеваются представления менеджеров об идеальном состоянии; эти представления сравниваются с реальным положением дел – с «организацией «как есть». 

Таблица 3

Результаты исследований GLOBE по России: рейтинг по индивидуализму

Составлено по: Грачев М., 1999. С. 30.

Приведение данных к сопоставимому виду[11] говорит о том, что Россия – это страна с явно выраженным коллективистским уклоном: ее индекс составляет 23 для реальной ситуации и 34 для желаемой (Табл. 2). Показатель самого Г. Хофстеда представляется в этом свете неоправданно завышенным, что, по всей видимости, является результатом его работы со вторичным материалом.

Эти количественные оценки можно дополнить данной самим Г. Хофстедом качественной интерпретацией, которая дает представление о крайних, критических уровнях использованной шкалы, которые являются «идеальными типами» (Табл. 4). Поскольку Россия сильно тяготеет, как можно считать доказанным, к коллективистским ценностям, для ее хозяйственной культуры будут характерны преимущественно именно те признаки, что перечислены в третьей колонке данной таблицы.

Таблица 4

Характеристики культуры в зависимости от соотношения

индивидуализма и коллективизма, по Г. Хофстеду

Составлено по: http://www.afs.org/efil/old-activities/surveyjan98.htm.

       Между свободой и авторитаризмом. Другой важный показатель различия между культурами – дистанция по отношению к власти. В культурах с большой дистанцией по отношению к власти сама власть рассматривается как наиболее важная часть жизни. Акцент делается на принудительную власть, а подчиненные и руководители находятся на двух разных ее полюсах, что воспринимается как естественный порядок вещей. Для культур с низкой дистанцией по отношению к власти характерно мнение, что только легитимная власть подлинна. Основная определяющая самой власти – это ее компетентность, следовательно, и отношения между членами сообщества строятся на уважении к личности и равенстве, а неравенство в отношениях «начальник – подчиненный» не будет одобряться. Компонентами, определяющими тяготение страны в ту или иную крайность, могут быть географические условия, «толщина» среднего слоя, уровень образования и степень технологического развития. Учитывая совокупность этих факторов, чисто умозрительно можно предположить, что Россия тяготеет к культурам с высоким типом дистанции по отношению к власти. Проверим это предварительное соображение с цифрами в руках.

Таблица 5

Оценки индекса российской культуры

по степени дистанции по отношению к власти, по методике Г. Хофстеда

Составлено по: Hofstede G., 1980, P. 315; Наумов А., 1996. С. 99.

Дистанция по отношению к власти как показатель национальной культуры охарактеризован Г. Хофстедом следующим образом: «PDI» (Power Distance) – это отношение к авторитету (авторитаризм), властная дистанция или степень, с которой наделенные относительно меньшей властью члены общества, института или организации в стране ожидают и допускают неравномерность распределения власти[12]. Конкретные результаты социологических исследований Г. Хофстеда и А. Наумова показаны в таблице оценок индекса российской культуры по показателю PDI (Табл. 5).

Мимо этого показателя не прошли и участники проекта GLOBE: ранг России по этому показателю ими оценен как близкий к уровню «продвинутых» развивающихся стран типа Индии или Турции (Табл. 6).

Таблица 6

Результаты GLOBE по России: рейтинг по дистанции власти

Составлено по: Грачев М., 1999. С. 30.

Таблица 7

Характеристики культуры

в зависимости от величины дистанции по отношению к власти, по Г. Хофстеду

Составлено по: http://www.afs.org/efil/old-activities/surveyjan98.htm.

Если перевести показатель GLOBE в шкалу Г. Хофстеда, то Россия относится к когорте стран с высокой дистанцией власти – ее реальный индекс равен 77, а желаемый – 36[13] (Табл. 5). Отметим, что показатель самого Г. Хофстеда в сравнении с показателем GLOBE опять несколько завышен, в то время как показатель А. Наумова существенно занижен (он близок к оценке не реальной, а желаемой ситуации). Согласн А. Наумову, Россия тяготеет скорее к малой дистанции по отношению к власти. Объяснение этому отклонению можно дать, обратив внимание на статус респондентов А. Наумова, – опрос велся среди представителей управленческого звена или будущих потенциальных руководителей (вряд ли возможно предположить, что в среду слушателей Школы бизнеса мог затесаться рядовой подчиненный или стремящийся им быть).

Качественная оценка влиянию различных типов дистанций власти на хозяйственное поведение дана Г. Хофстедом следующим образом (Табл. 7). Нетрудно заметить, что положение дел в России едва ли не всегда и при любых политических режимах отлично подходит под характеристики именно из последней колонки.

        Между стабильностью и риском. Еще одно важное измерение хозяйственной культуры, привлекшее внимание этносоциологов, связано с тем, насколько люди допускают в своей жизни наличие неопределенности или, по другому говоря, оказывают предпочтение структурированным ситуациям (наличие ясных и четких правил поведения, которые могут быть формализованными, а могут поддерживаться традициями) в противоположность неструктурированным. Так как чувство неопределенности не является исключительно личной характеристикой человека, а разделяется в той или иной мере членами данного сообщества, то это и позволяет разделять культуры по степени нетерпимости к (или избегания) неопределенности. Представители культур с высоким уровнем избегания неопределенности ориентируются на четкие правила или инструкции, отличаются потребностью к формализованным указаниям и нормам поведения, отличаются высоким уровнем тревожности, лихорадочностью в работе или «авральностью», склонностью к внутригрупповому согласию, а также низкой толерантностью к людям или группам с отличающимися идеями или поведением. Эти культуры больше сопротивляются любым изменениям и мало склонны к риску в какой бы то ни было форме. В культурах с низким уровнем избегания неопределенности принято толерантное отношение к двусмысленностям и неопределенности, субъекты в сложных ситуациях импровизируют или проявляют инициативу, в целом  ведут себя и работают более спокойно и систематично, принимают разногласия в своей среде и характеризуются большей склонностью к риску.

В методике Г. Хофстеда этот параметр назван «UAI» (Uncertainty Avoidance) – избегание неопределенности или степень, с которой представители данной культуры воспринимают и реагируют на угрозу от неопределенных и незнакомых ситуаций. Формирование этой ценностной нормы уходит своими корнями, как полагал Г. Хофстеду, во времена Римской империи, основанной на законе (нормах), и Китайской империи, базирующейся на общих выработанных культурой принципах (правилах). Уже в этих раннеклассовых цивилизациях довольно четко прослеживается противоположность между «духом Востока», с его приверженностью к стабильности и традициям, и «духом Запада», готового «все потерять, и вновь начать сначала, не пожалев того, что приобрел». Российская культура, оцененная по хофстедовой методике (Табл. 8), демонстрирует сильное тяготение именно к «духу Востока».

Таблица 8

Оценки индекса российской культуры

по степени избегания неопределенности, по методике Г. Хофстеда

Составлено по: Hofstede G., 1980. P. 315; Наумов А., 1996. С. 99.

Таблица 9

Результаты GLOBE по России: рейтинг по избеганию неопределенности

Составлено по: Грачев М., 1999. С. 30.

Таблица 10

Характеристики культуры

в зависимости от степени избегания неопределенности, по Г. Хофстеду

 Составлено по: http://www.afs.org/efil/old-activities/surveyjan98.htm.  

Для сравнения обратимся к данным GLOBE (Табл. 9). Перевод шкалы GLOBE в шкалу Г. Хофстеда дает ранг 98 для реального положения дел и 28 для желаемого[14]. Следовательно, и по этой оценке Россия относится к странам, для которых регламентация и предписанные правила значат практически все – не зря же говорится, что инициатива в России наказуема.

Крайние положения по шкале избежания неопределенности могут быть качественно интерпретированы, по мнению Г. Хофстеда, так, как показано в таблице (Табл. 10). Здравый смысл и житейский опыт подсказывают, что для России, действительно, типичны именно те признаки, которые перечислены в последней колонке.

Россия – Евразия или «Азиопа»?

      Попытаемся теперь дать ответ на поставленный ранее вопрос, к какой именно модели рыночного хозяйства предрасположена наша страна в силу особенностей своей экономической ментальности. Для ответа на этот вопрос охарактеризуем сначала спектр этих моделей.

      Типология моделей экономики как проекция типологии хозяйственных культур. В мире нет двух стран, экономика которых была бы полностью похожа друг на друга. Однако все же можно выделить определенные региональные группы стран, чьи хозяйственные системы при всех их индивидуальных различиях все же типологически однородны. Если национальная модель экономики формируется под влиянием национальной хозяйственной ментальности, то региональные модели отражают определенные «суперэтнические» особенности хозяйственных культур.

      Изучение взаимовлияния экономики и культурных традиций, как известно, берет начало с работ великого немецкого социолога М. Ве­бера, исследовавшего в начале ХХ в. влияние изменений в религи­озном мировоззрении на генезис капиталистического предприни­мательства. Именно с его легкой руки сформировалась традиция анализировать экономическую культуру сквозь призму нацио­нально-религиозных традиций. Соответственно, основные типы региональных хозяйственных культур считаются совпадающими с главными религиозными конфессиями: выделяют протестантскую экономическую этику, католическую, православную, исламскую, индо-буддийскую и конфуцианскую.

      Общепризнанно, что эти хозяйственные культуры, формирующие национальные типы экономической ментальности, оказывают очень разное влияние на процессы рыночной модернизации – одни ее ускоряют, а другие тормозят. Даже внутри христианства четко прослеживается определенная иерархия: если протестантизм наиболее благоприятен для развития капиталистических отношений, то католицизм умеряет их крайности, а православие, наоборот, препятствует их развитию.  

      Конфуцианская экономическая культура стала первой (и по­ка единственной) реальной альтернативой хозяйственной культуре «западного» капитализма. Конфуцианство – это мировоззрение, строго подчиняющее личность интересам коллектива (государства, общины, клана, семьи), проповедующее отказ от личного в пользу общественно­го. Следовать указаниям старших, ведущих тебя по правильному пути; постоянно совершенствоваться; чтить высокую мораль, ставя ее выше низменной материальной выго­дой, — таковы заповеди конфуцианского образа жизни. Конфуцианство было отличным фундаментом для доиндустриальной командной экономики (азиатского способа производства), но парадоксальным образом оно отлично подошло и для современного общества, переживающего научно-техническую революцию. Санкционируемые конфуцианской (корпоративной) этикой высокая трудовая дисциплина и слажен­ный коллективный труд стали в странах Дальнего Востока осно­вой постиндустриальной экономики, которая требует не столько выдающихся «звезд», сколько спаянных «коллективных работни­ков». В наши дни «свет с Востока» становится ориентиром развития и для западного предпринимательства, пытающегося отказаться от крайностей индивидуализма.                                                                                        

       Среди исламских и ин­до-буддистских стран пока нет выдающихся примеров успешного самобытного экономического развития (за исключением, может быть, Турции). Одной из причин этого являются именно особенности хозяйственной культуры — и в исламской, и в индо-буддистской культурах индивид совершенно растворен в коллективе, а индивидуальная энергия, инициатива, упорство в достижении цели и вообще интерес к мирским благам отнюдь не одобряются (хрестоматийный восточный фатализм).

      Таким образом, с экономической точки зрения наиболее «жизнеспособными» экономическими культурами являются в нас­тоящее время протестантская (американская), католико-протестантская (западноевропейская) и конфуцианская (дальневосточная).

       Поскольку существуют три ведущих типа экономической культуры, которые удачно сочетаются с рыночным механизмом, постольку эффективные национальные модели рыночного хозяйства группируются в три основные региональные  разновидности:

1) англо-саксонская либеральная модель («протестантский капитализм» - США, Великобритания, Австралия, Новая Зеландия), для которой харак­терна тенденция минимизации государственного регулирования, основанного в основном на правовом регулировании хозяйственной жизни;

2) западноевропейская (континентальная) социал-демократическая модель («католико-протестантский капитализм» - Франция, Скандинавские страны, Германия и большинство прочих стран Западной Европы), предполагающая «сильное» государство, активно участвующее в хозяйственной жизни, причем главное внимание уделяется социальной политике;

3) дальневосточная патриархально-корпоративная модель («конфуцианский капитализм» - Япония, Южная Корея, Тайвань, Китай), когда «сильное» государство активно регулирует и направляет хозяйственную жизнь страны, занимаясь преимущественно стратегией экономи­ческого роста.

Именно из этих трех основных типов современные россияне и должны выбирать, «делать жизнь с кого». Однако этот выбор отнюдь не абсолютно свободен: характеристики отечественной экономической ментальности предопределяют притяжение к одним региональным моделям и отталкивание от других.   

Путь России – путь на Восток! Построим, используя данные Г. Хофстеда (Табл. 11), «карту» вариативности основных ценностных показателей разных стран мира и укажем на ней место России. Эта «карта» покажет нам, чей опыт хозяйственного развития будет для России самым полезным: наиболее подходящим для нее будет опыт тех стран, которые наиболее близки к ней по своей хозяйственной культуре.

Эту «карту» можно сделать трехмерной, откладывая на осях координат ранги стран по степени индивидуализма (IDV), дистанции власти (PDI) и избегания неопределенности (UAI)[15]. На графиках даны три двухмерные проекции этой «карты», показывающие корреляции между IDV и PDI (Рис. 1), между IDV и UAI (Рис. 2), а также между PDI и UAI (Рис. 3).  

На всех трех графиках хорошо прослеживается группировка стран в два крупных блока, два «материка»:

1)     страны первого эшелона развития капитализма (развитые страны европейской цивилизации) – для их хозяйственной культуры характерны сильный индивидуализм (ранги порядка 60 – 90), низкая дистанция власти (ранги порядка 20 – 40) и высокая готовность к риску (ранги избегания неопределенности порядка 30 – 60);

2)     страны второго эшелона развития капитализма (Япония, НИС Азии и Латинской Америки, некоторые слаборазвитые страны Европы) – регионы с доминированием слабого индивидуализма (ранги порядка 10 – 50), высокой дистанцией власти (ранги порядка 50 – 80) и избеганием неопределенности (ранги порядка 65 – 90).

           К какому же «материку» наиболее близка на этой «карте» наша страна?

   На всех трех графиках четко видно, что ценностные предпочтения россиян довольно далеки от ментальности европейцев, зато очень близки к ценностным предпочтениям людей стран Азии и Латинской Америки[16]. Принадлежность России к не-Европе лучше прослеживается, если пользоваться оценками Г. Хофстеда и GLOBE. Что касается оценок А. Наумова, то они существенно «сдвинуты» в сторону ментальности европейского типа – похоже, респондентам из Школ бизнеса уж-ж-жасно хотелось казаться «цивилизованными» европейцами. Однако, как видно по графикам, даже им не удается оторваться от своих культурных корней: их ментальность оказывается уже не «восточной», но и еще не западной.

Таблица 11

Ценностные показатели по 40 странам, по Г. Хофстеду

Источник: Hofstede G., 1980. P. 315.

Рис. 1. Корреляции между рангами дистанции по отношению к власти (PDI) и индивидуализмом (IDV) в различных национальных культурах.

Рис. 3. Корреляции между рангами избеганием неопределенности (UAI) и дистанции по отношению к власти (PDI) в различных национальных культурах.

        Следует сделать вывод, что хозяйственная культура россиян допускает освоение ими рыночного хозяйства, но только не в классической, «западной», а в периферийной, «восточной», модификации. Россия – скорее «Азиопа», чем Евразия. Соответственно особенностям экономической ментальности ее граждан, России нужно ориентироваться на модель не «протестантского», а «конфуцианского капитализма». Если, по О. Шпенглеру, Запад находится в состоянии «заката», то Восток, очевидно, переживает «восход». Именно туда и должна стремиться Россия в XXI веке.

ЛИТЕРАТУРА

      Грачев М. Менеджмент в «международной системе координат» // Экономические стратегии. 1999. № 2.

     Наумов А. Хофстидово измерение России (влияние национальной культуры на управление бизнесом) // Менеджмент. 1996. № 3.

     Русские (этносоциологические очерки). М.: Наука, 1992;

     Сикевич З.В. Национальное самосознание русских. (социологический очерк). Учебное пособие. М.: Механик, 1996.

     Советский простой человек. Опыт социального портрета на рубеже 90-х. Под ред. Ю.А. Левады. М.: «Наука», 1993.

     Hofstede G. Culture`s consequences: Intern Differences in work-related volues. Beverly Hills , L., 1980.

     [AD]     [AD]